прозапублицистикаархивконтакты

Хоппер

Я выпил рюмочку граппы и уставился на занавешенное окно. Там, за бархатными шторами, студент в измятом костюме Шерлока Холмса приглашал прохожих внутрь надувного сундука Fred Perry — послушать музыку, угоститься кокосовым молоком и между делом приобрести поло из новой коллекции. Сундук раздувался от ветра и заслонял собой первые этажи жилищного комплекса, построенного через реку, который напоминал своей подковообразной формой государственные учреждения. В нём тоже потихоньку занавешивали окна. Город медленно, но верно погружался в выходные.

— Говорят, теперь мальчиков-таджиков будут забирать в отделения, — заявила моя спутница скучающим тоном, ковыряясь соломинкой в остатках глинтвейна.

— С чего бы это?

— Их мятые картонки и грязный вид «портят настроение возвращающимся из офисов гражданам и плохо влияют на имидж культурной столицы».

Я ничего не ответил, поискал взглядом официантку. Мальчики, отделение... Кто ж теперь будет чистить ментам их ботинки за маленькую картошку-фри из Макдака?

Мы заказали два белых портвейна и вегетарианский борщ, моя спутница попросила принести пепельницу. Официант включил над нами вытяжку и положил на стол коробок спичек, но она достала из сумочки зажигалку, прикурила и аккуратно прикрыла её салфеткой. Я напрягся. Зажигалки запретили пару месяцев назад. Зайди сюда сейчас дружинники, штрафа было бы не избежать.

После нового года жизнь стала иной и главенство Рода причудливо смешалось в ней с изувеченной формой гуманизма. Мою семью опекали и лелеяли, моё здоровье объявили высочайшей ценностью для государства. Размышляя об этом перед сном, мне нестерпимо хотелось выпить, и я звонил ей с предложением отправиться в танцевальный бар на Невском, замаскированный под литературное кафе (здесь действительно танцевали в небольшом углублении в центре зала — зоне, свободной от взглядов с улицы). Говорят, что трёх девушек из клуба напротив, забравшихся по старой памяти на барную стойку, наказали принудительными курсами Школы материнства, где они, роняя на дощатый пол слёзы раскаяния, учатся пеленать грудных отказничков.

Мальчики−чистильщики. Отделения... Грязный картон, который часто уносило ветром, постоянно попадал мне под ноги и я тихо вскрикивал, пытаясь одновременно удержаться на ногах и не привлекать к себе внимание блюстителей порядка. Умудрившись сойти за пьяного, доказать обратное чрезвычайно сложно, даже если не пил ни капли. Моя спутница хватала меня под локоть и мы скользили по наледи, выясняя, кто же из нас уязвимее — я в своих летних растоптанных найках или она в ботильонах на высоком каблуке. Чаще всего сходились на прогрессивном гендерном равенстве, одновременно падая на асфальт или (изредка) в постель. Я, богом клянусь, никогда над ней не доминировал.

Каждое утро по радио пели гимны царям, князьям и созидателям, зачитывали некогда оппозиционные газеты и давали слово старейшинам. Ближе к полудню я, услышав продолжение аудиоверсии романа Оруэлла, разлеплял глаза, поднимался и искал на кухне банку кофе, которую никак не мог поставить на отведенное ей специальное место.

Заварив горячий напиток, я обжигал горло и представлял себе, как сужаются мои сосуды, портятся зубы и обезвоживается организм.

И никак не мог понять, что ужаснее — неминуемое наступление болезненной старости или моя осведомленность о вреде растворимого кофе.

А если не юлить: я пил бы капучино литрами, но они талдычили нам с экранов о вреде кофеина, сравнивали его с наркотиками, что странным образом на меня повлияло и с тех пор я обходился одной кружкой в день. Формально кофе не запрещали, но над каждым явлением висело многозначительное «пока».

Мальчики-таджики стали первыми ласточками. Никто не почистит нам теперь ботинки, не забудет помятые картонки на перекрёстках. Все ходят в грязной обуви и лёд сошёл, ненарочно не поскользнёшься.

Как бы мне хотелось разобраться во всех этих правилах, уверовать в них или опротестовать, одним из первых попасть в отремонтированные лагеря. Моя спутница, кажется, уже освоилась, чувствует себя как рыба в воде. Она убеждает меня, что выучила наизусть каждое наказание. Их немного: нельзя вести себя распутно, легкомысленно относиться к Природе и забывать свой Род... и что-то ещё, я уточню у неё, как только мы увидимся.

Представляете, они пишут Природа и Род с большой буквы, что хорошего можно от них ожидать?

Мы договорились встретиться у литературного кафе, которое пока не трогают. Поговаривают, что оно принадлежит тем же людям, что заботятся о нашей нравственности и нашем здоровье. Но мне-то какая разница? Мне нравится выпивать здесь лёгкие напитки и прятаться с ней у занавешенного окошка, где столик зажат двумя стеллажами с русской классикой и американской литературой двадцатого века.

Мы договаривались встретиться у входа, но она не пришла, хотя я ждал её больше часа. Измаявшийся, почти привыкший к её опозданиям, я опёрся о стену и старался оставаться невозмутимым, хоть это и было сложно — особенно, когда мимо проходили чинные дружинники и осматривали меня с головы до пят, подозрительно косились на бейсболку и оверсайз-пуховик, на джинсы Carharrt WIP, наполовину прикрывающие окроплённые грязью кроссовки. Кроссовки, похоже, вызывали у них меньше всего подозрений, потому что все знали: некому больше чистить нашу обувь, никто не займёт место чумазых мальчишек из Средней Азии — ни бомжи, ни беспризорники. Да и где эти бомжи? Их увезли в реабилитационные центры.

Что ж, она не пришла и не брала трубку. Бармен не дал позвонить со своего номера и глядел на меня сочувственно, а я даже не выпил, ушёл ни с чем — нет, с горькой новостью, что она приходила в кафе днём с каким-то серьёзным мужчиной, он поил её рислингом и протягивал зажигалку, не скрываясь.

Я шёл и страдал, и злился на какие-то мелочи — взяли и заклеили весь город афишами, обыгрывают скоропись и устав, будто не знают, что всё это придумал ещё Покрас Лампас, а он эмигрировал, давно эмигрировал, оставил только побледневшую серебряную краску на чёрных стенах наших мегаполисов. Прошло всего пару недель и вот моя спутница снова стала ветренной, хоть и обещала любить — пусть пьяной — люди не меняются.

Дома было холодно, я включал отопление только ночами, потому что воду и электричество довели до европейских тарифов. Я накинул осеннюю куртку и сидел, не открывая ноутбука. Через час батареи отдали тепло, я понемногу успокоился. Созрела мысль, что не так уж она и хороша, я могу найти себе кого-нибудь получше. Даже если и не приглянусь всем этим девушкам в платьях, с карэ или кудрями до плеча, что читают монотонные стихи в нашем кафе воскресными вечерами — брошу пить, пойду на бокс или боевое самбо, познакомлюсь на Масленице с какой-нибудь румяной девкой, да чтоб с большими грудями, которыми она будет кормить наполовину наших, наполовину государственных детей.

А она мне не подходит, я это понял сразу, хоть и боялся признаться. Мы сидели в кинотеатре с высоченными потолками, там даже ноги свободно вытягивались между рядов и весь сеанс она громко спрашивала меня о всякой ерунде. Я же ещё тогда понял, что ничего у нас не получится (я ненавижу разговорчивые парочки в кинотеатрах!), так почему все эти дни я притворялся, будто мне хорошо?

И я снова спал до обеда, мне ничего не снилось и никуда не было нужно, я не работаю — менеджерам вроде меня обещали подыскать новую профессию и платили вэлфер, а какую профессию подыщут, не сообщали и телефон молчал уже три недели. Я скучал, но размер пособия позволял вести праздную жизнь. Может, я и связался с ней от скуки?

Я позавтракал в лапшичной, где в рамэн добавляли слишком много соевого соуса. Я не люблю вкус сои, но почему-то всё равно хожу сюда пару раз в неделю. Наверное, из-за атмосферы — здесь разрешают чавкать и даже выдают резиновые фартуки тем, кто боится запачкать костюм. Сегодня я впервые взял у бармена фартук, потому что на улице потеплело и я надел под пуховик только фланелевую рубашку.

Солнце разыгралось и день притворялся выходным, по витринам скакали солнечные зайчики и водосточные трубы роняли капли на выцветший за зиму асфальт. Я хотел прогуляться прямиком до Дворцовой, но так и не выбрался с Петроградки, потому что правительство развело все мосты — зачем, для чего? Толстый мужик у Бургер Кинга рассказал молодой паре, что наступили недели Локальной жизни, но не объяснил, что это такое. Я пошёл есть мороженое и смотреть на разведённый мост. У дома политкаторжан какой-то нервный человек в приталенном костюме ругал по телефону идиотов из Министерства Труда, которые «разведя мосты, развели собственных граждан». На лавочке сидела студентка с выкрашенными в бирюзовый цвет волосами и я, обычно стеснительный и мрачный перед женщинами, неожиданно легко спросил её:

— Ты не знаешь, почему разводят мосты?

И девушка рассказала мне, что Министерство Труда пропагандирует формирование локальных сообществ. Что все мы скоро будем учиться, работать и отдыхать на своём районе, исчезнут пробки и у нас появится больше времени. И недели Локальной жизни помогают сформировать тесные связи, перестроить жизнь. А сама она ждёт каких-то парней, которые переправляют людей на другой берег нелегально. Девушка спросила, куда я еду и предложила разделить катер на четверых. Человек в костюме тоже был с ними и её парень придёт через пятнадцать минут. Мне показалось, что девушка говорила со мной как со взрослым дядей, так что я отказался от поездки и пошёл в сторону дома. И никуда больше не выходил три или четыре дня, разве что только в супермаркет.

Она соскучилась к пятнице, написала, что ради меня приплывёт вечером на Петроградку и мы пойдём в кафе на тематическую вечеринку, где по-хорошему должны читать всякие рассказы, а по-плохому — разливать любимые коктейли писателей в маленькие фарфоровые чайники.

Она попросила меня «стать сегодня прозой Набокова», так что я надел фиалковую рубашку, черные брюки и натёр шею дешёвым одеколоном «Сирень», оставшимся ещё от деда.

Я пришёл встречать её на набережную в обиженно-равнодушном настроении, а она не извинилась, сказала лишь, что её подташнивает от моего внешнего вида, а я ответил — так и задумано, ты же читала Набокова, сейчас мы будто на карусели. Она не оценила шутки, заставила купить жетон в общественный душ, где я долго оттирал шею мылом, намочив половину рубашки. После она выбрала итальянский ресторан, в котором заметила: несмотря на головокружение, проза Набокова гениальна, а я нет, поэтому сирень, фиалки и запонки-бабочки смотрятся на мне пошло. Я не занимался никаким творчеством, жил себе и жил, любил старые фильмы, совсем не претендовал на гениальность и не возразил ей.

Она много съела, будто на тот берег не возили еды, но я за всё расплатился. Меня тянуло спросить про солидного мужика, про её лживость, но тут я подумал — если бы не она, я весь месяц торчал бы в квартире и сошёл с ума, двинулся на какой-нибудь одержимой идее: допустим, начал есть только холодную пищу или поверил бы тренерам по саморазвитию. А так мы гуляем вместе по району и угадываем людей, которые окажутся на вечеринке вместе с нами. Все они думают, что писатели — сплошь бородатые джентльмены в костюмах и с сигарами, а их дамы носят вечерние платья и держат в руках изысканные бокалы. Писатели сидят, закинув ногу на ногу буквой Т, а спутницы слегка наклоняются над столом, уперев локоть в белые скатерти. Среди этой ксерокопированной фантазии ходят обычные люди и они тоже похожи на реплики: девушки как одна ухоженные, неизменно на каблуках и перебарщивают с парфюмом, а их мужчины не бреются и совсем не умеют одеваться. Они выбирают в Zara тёмные свитера, подчёркивающие подкачанную грудь и держат в ладонях кожаные клатчи.

Как хорошо, что все эти люди не пошли в кафе, где нанятые женщины бубнили для проформы рассказы, их заглушала живая музыка и услужливые официанты действительно разносили по столам маленькие чайники. На вечеринку пускали по спискам, моя спутница назвала какую-то нуарную фамилию и нас пустили без вопросов. Меня тянуло спросить, кто же носит такую странную фамилию, я знал — это он, тот самый богатый тип с зажигалкой и как же ужасно будет сидеть сейчас с ним за одним столом и не разбить ему морду. Но нас проводили за столик на двоих. Я подливал ей и себе в стакан какие-то шампунистые коктейли, она жаловалась, что не отличает бунинский напиток от набоковского, я ответил, что в них совсем не чувствуется алкоголя. Я пошутил — когда уже нам подадут горячий шаламовский кипяток? — и она пристыдила меня, попросила не портить ей настроение. Большую часть времени я молчал, потому что не решался поговорить с ней о главном и она заскучала, всё время тыкалась в телефон, а когда начались танцы, ушла с кем-то поздороваться и я её больше не видел. Сначала я долго сидел и боролся с желанием уйти, потом как-то лениво, поверхностно побродил между рядами танцующих людей, не увидел её и собрался домой. Подумал ещё — как хорошо, что мне не нужно сейчас никуда плыть, дом в десяти минутах ходьбы и круглосуточный магазин за углом, куплю себе яблочный айкос. Проходя мимо барной стойки, я всё же решил выпить напоследок хоть что-нибудь крепкое, попросил рома и тот же самый бармен, что и в прошлый раз, ехидно произнёс:

— Заливаешь неудачу? Опять тебя обставил этот мужик! Уехал с ней полчаса назад.

И он добавил, что готов спорить на половину чаевых — у мужика персональная лодка с водителем и стоит она не у Тучкова моста, а прямо здесь, за углом, чуть подальше телебашни, у давным-давно пустующего причала.

Я, кажется, ничего ему не заплатил. И в магазин расхотелось, курить расхотелось, пришёл домой и выпил Сирдалуд, чтобы уснуть.

Я проснулся через пару часов, я задыхался. Я вспомнил, что Сирдалуд нельзя мешать с алкоголем. Раскалывалась голова, меня тошнило, ноги обмякли и я представлял, как глупо бы всё закончилось, умри я этой ночью. Она бы подумала, что я отравил себя специально. Ехидный бармен с удовольствием прочёл бы новость в Телеграме: двадцатипятилетний житель Петроградского района покончил с собой из-за неразделённой любви. Бармен кивал бы в её сторону и бормотал людям за стойкой: «Роковая женщина. Бегал за ней тут один бедолага, а она изменяла ему вон с тем богачом. И как-то раз… Я был последним, кто с ним разговаривал, представляете?».

Мне полегчало только к утру и я тревожно дремал весь день в холодной постели. Когда она позвонила в видеодомофон, по телевизору показывали «Александра Невского». Я не хотел открывать, но она была очень настойчива, домофон громко пищал и мне даже постучали в стену соседи. Она зашла будто бы к себе домой и тут же вспомнила похожую сцену из «Фиесты» Хемингуэя, обозвала меня ревнивым Джейком Барнсом, обогнула кухню и стала искать вино. Я сидел к ней спиной, сжимал ладонями подлокотники кресла, пытался отдать дереву свой гнев — иначе вцепился бы ей пальцами в горло. Не смей называть меня Барнсом, потому что я прекрасно помню этот роман, Барнс был в нём импотентом, а я не импотент! Если я захочу и распахну двери, девки будут водить здесь хороводы. Пока свахи делят город чуть ли не с автоматами в руках, мне не нужны свахи, я сам себе сваха, но я отчего-то таскаюсь за тобой, хотя таскаться — твоё хобби!

И ничего из этого я ей не сказал, держался за подлокотники до тех пор, пока не успокоился. Я предложил ей уйти, потому что не вижу смысла говорить о чём-то, потому что не вытерплю нового вранья. Она неожиданно притихла, начала извиняться, и её голос приобрёл материнские нотки, а когда я указал ей на дверь, она прильнула ко мне и стала гладить мне щёки и плечи, я отталкивал её, она не уходила и я сдался, конечно же. А кто бы не сдался?

Дура, ушла утром, а я оделся во что попало и побежал следом, проследил за ней до очередного дома, в который она нырнула, закидывая сумочку на длинном ремешке себе за талию.

Я не пошёл внутрь, не стал устраивать сцен, я наврал вам — вчера, уходя от ехидного бармена, я узнал, как звали богатого мужчину. Его звали Алексей Меликаев. Я позвонил куда нужно, рассказал про их аморальную жизнь. И через два дня я прочёл в Телеграме, что их поймали в служебной квартире, нашли там наркотики, алкоголь, порно и зажигалки, увезли обоих в тюрьму. И теперь они будут сидеть, теперь это даже законно, никто не выйдет в защиту этого Меликаева на митинги. За него выходили, когда он боролся с преступной властью, но теперь он сам — преступная власть.

Я захотел отметить окончание этой идиотской истории, долго сидел в пиццерии, где мы познакомились с ней первый раз, жевал кватро карне и запивал неестественно сладким клюквенным морсом. Несколько раз я ходил в туалет и вливал в себя одноразовые порции коньяка, которые какие-то ушлые предприниматели продавали в пластиковых пакетиках объёмом сто миллилитров. Когда я вышел из пиццерии, на улице уже стемнело, в кармане загудел телефон. Она прислала мне селфи, на котором они стояли обнявшись, она прижималась к его щеке, он ехидно улыбался, а за намытой до блеска витриной сидел я, жующий свою остывающую пиццу.

В этот момент кто-то крикнул «Мужчина!» и я сразу же побежал, потому что никто до этого ни разу не называл меня мужчиной, да и от двух коренастых жлобов в коротких кожаных куртках нельзя было ожидать ничего хорошего. Я побежал направо, приблизительно в сторону метро и третий преследователь, всё это время стоявший на набережной, бросился мне наперерез, а я увернулся, выскользнул из его захвата и сам поразился своей пьяной ловкости. Мне не было страшно, коньяк канонадой колотился в ушах (или это был топот преследователей?) и с набережной я юркнул на Аптекарский проспект, пробежал мимо телебашни, мимо жилищного комплекса бизнес-класса в сторону Ботанического сада, но у знаменитого дорогого ресторана, где в своё время танцевали губернаторы под песни заслуженного артиста Шнура, в ноги мне бросилась одинокая картонка, которую дворник не заметил среди облысевших на зиму кустов. Картонка неприятно шаркнула по асфальту, нога рванула вверх — я завис на доли секунды — и рухнул вниз. В ушах засвистело, резкая боль скомкала мозг от затылка ко лбу, но сам я будто бы не упал, а так и повис над собственным телом и отлетевшей к поребрику картонке.

Три мужчины в коротких куртках смотрели моему телу в глаза, трясли его за плечо, тыкали в лицо бордовой корочкой и между делом выворачивали карманы, находили там коньяк и какие-то кульки, до этого мне не принадлежащие.

Я хотел было позвать на помощь, повернулся в сторону ресторана и увидел толстяка, который перестал жевать стейк и таращился на происходящее. Я понял, что не могу говорить, что говорить нужно через тело, которое мне не отвечает. Мир медленно выцветал, толстяк показывал спутнице на меня пальцем и тут я наконец-то понял: так вот почему.

Вот почему люди так любят садиться в ресторанах прямо у открытых витрин.