прозапублицистикаархивконтакты

Хоппер

Хоппер

Я выпил рюмочку граппы и печально уставился в окно. Напротив меня студент в выцветшем костюме Шерлока Холмса приглашал прохожих пройти внутрь надувного сундука Fred Perry, испить обезжиренного молока и между делом приобрести поло из новой коллекции. Сундук вяло покачивался на ветру и заслонял собой собор, в котором, как и прежде, шумели полупьяные хиппи.

Город медленно, но верно погружался в предпраздничные выходные.

— Говорят, что с первого января мальчиков-таджиков будут забирать в отделение, — заявила моя спутница скучающим тоном, ковыряясь соломинкой в остатках глинтвейна.

— Отчего же?

— «… их мятые грязные картонки и небрежный вид портят настроение возвращающимся из офисов гражданам и плохо влияют на имидж культурной столицы».

Я решил ничего не отвечать и стал выискивать взглядом официантку. Мальчики, отделение... Кто ж теперь будет чистить ментам их лакированные New Balance за маленькую картошку-фри из расположенного за углом Карлс Джуниора?

Официантка увидела мою поднятую вверх руку, и, семеня, подбежала. Мы заказали два белых портвейна и вегетарианский борщ, спутница, к тому же, попросила пепельницу. Вот сучка, всегда любила играть с огнем, и я говорю сейчас вовсе не о пламени дешевой пластиковой зажигалки, хотя и дорогие бензиновые аналоги ее не прельщали. В красной китайской сумочке под подкладкой были спрятаны три коробка спичек — и если бы нас остановили зоодружинники, пятнадцати суток было б не избежать.

После нового года жизнь стала иной и главенство Рода причудливо смешалось в ней с крайней степенью Гуманизма. Мою семью опекали и лелеяли, здоровье мое объявлено было высочайшей ценностью для государства. Размышляя об этом перед сном, мне нестерпимо хотелось выпить, и я звонил своей спутнице с предложением отправиться в танцевальный клуб на Невском, замаскированный под книжный клуб (здесь действительно танцевали в небольшом углублении в центре зала − зоне, свободной от взглядов с улицы). Говорят, что трёх девушек, забравшихся на барную стойку по старой памяти, наказали в результате принудительными курсами Школы материнства, где они, роняя на дощатый пол горькие слезы раскаяния, учатся пеленать грудных отказников и поныне.

Мальчики−чистильщики... Отделения... Грязный картон, который часто уносило ветром, изо дня в день попадал мне под ноги, и я тихо вскрикивал, пытаясь одновременно удержаться на ногах и не привлечь к себе внимание блюстителей доброты и порядка. Умудрившись сойти за пьяного, доказать обратное уже чрезвычайно сложно, даже если не пил ни капли. Моя спутница, в которую я ежедневно влюблялся, хватала меня под локоть и мы карабкались по наледи, выясняя, кто же из нас более слаб — я в своих летних растоптанных найках или она в ботильонах на высоком каблуке. Чаще всего сходились на прогрессивном и справедливом гендерном равенстве, падая на перила или (изредка) в постель. Я, богом клянусь, никогда над ней не доминировал.

Каждое утро по радио пели гимны царям, князьям и созидателям, зачитывали оппозиционные газеты и давали слово старушкам, вечно чем-то недовольным. Ближе к полудню я, заслышав продолжение аудиоверсии романа Оруэлла, разлеплял глаза, поднимался и искал на кухне банку кофе, которую никак не мог поставить на отведенное ей специальное место.

Заварив горячего напитка, я глотал, обжигая горло и представлял себе, как сужаются мои сосуды, портятся зубы и обезвоживается организм.

И никак не мог понять, что ужаснее — неминуемое наступление болезненной старости или моя осведомленность о вреде растворимого кофе.